Показаны сообщения с ярлыком Архимандрит Тихон (Шевкунов). Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Архимандрит Тихон (Шевкунов). Показать все сообщения

АРХИМАНДРИТ ТИХОН (ШЕВКУНОВ): НА ПАСХУ МЫ ПОЛУЧАЕМ ПРИГЛАШЕНИЕ В БУДУЩУЮ ЖИЗНЬ



О предстоящем празднике Воскресения Христова, о жизни и смерти, вере и бессмертии беседуем с архимандритом Тихоном (Шевкуновым), наместником московского Сретенского монастыря.
Смерти нет
— Отец Тихон, почему Пасха каждый раз празднуется не как очередная годовщина Воскресения Христа, а как само Воскресение?
Архимандрит Тихон (Шевкунов). Фото: В.Корнюшин / Православие.Ru
Архимандрит Тихон (Шевкунов). Фото: В.Корнюшин / Православие.Ru
— Поразительное открытие сделал почти 2 тысячи лет назад апостол Павел. Он сказал: «Иисус Христос вчера, и сегодня, и вовеки — тот же».
Христиане чувствуют великую силу этих слов, если вера для них не предмет лишь традиции, а живая жизнь, если они и ощущают, и проживают общение с Богом как самую главную реальность своей жизни. Это относится и к Воскресению. Передать это лишь какими-то теоретическими посылами, к сожалению (или к счастью), невозможно. Так уж Бог устроил. Да если бы вера была просто теория, Церковь Христова зачахла бы уже через несколько лет после своего возникновения. Ведь наша вера — не что иное, как живая связь между Богом и людьми, между Богом, ставшим человеком — Иисусом Христом, и каждым из нас, христиан.
Живое ощущение пульса вечности, отзывающегося в каждом христианине, особенно чувствуется в праздник Пасхи — Воскресения. Маленькие дети до взросления отчетливо осознают, что смерть — это нечто совершенно чуждое, непонятное и противоестественное человеку. Мы, взрослые, хорошо помним это детское ощущение реальности вечности как одну из констант бытия только что вошедшего в Божий мир человека.
Таких констант у ребенка несколько, но они являются для него несомненной истиной. Это, пожалуй, любовь матери, ежедневное открытие прекрасного мира и убежденность в вечности своего бытия и вечности всех тех, кто охвачен любовью ребенка: «Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я».
Но даже когда человек взрослеет и даже приближается к концу жизни, ощущение абсурдности собственной смерти не покидает его до последней минуты. Это может засвидетельствовать каждый врач и каждый священник. И это совсем не какие-то психологические феномены, не самообман. Это поразительная реальность, открытая человеку. И Воскресение Христово говорит нам о том, что мы не ошибаемся: смерти для души человеческой, для человеческой личности нет. Открытие жизни будущего века, царства не от мира сего, приглашение в него — это и есть сущность Евангелия, главный смысл Воскресения и суть дела Иисуса Христа в человеческом роде.
— Но что же нужно для того, чтобы научиться вот так праздновать Воскресение — как сегодняшнее, реальное событие? Ведь сейчас многие знают правила: как святить куличи, сколько раз целоваться и креститься... А может быть, какого-то самого главного знания нам не хватает?
— Да, в этом — самом главном — каждому человеку придется разобраться только самому. По-другому не бывает. Христос лишь терпеливо, с непостижимой для нас любовью Отца приглашает каждого человека. Но никогда не совершает насилия над нашей свободой.
Но если человек не разобрался с вечностью в своей жизни, то, значит, он не разобрался ни с чем вообще. И жизнь прожита зря. Если человек не ставил себе эти «проклятые вопросы», по знаменитому выражению Достоевского, и не пытался всеми силами на них честно ответить, то человек не сделал в жизни абсолютно ничего. Даже если он посадил тысячу деревьев, построил целый город и родил десяток сыновей. Христос оставляет нам такие слова: «Если человек приобретет весь мир, а душу свою потеряет, нет ему в том никакой пользы».
Вот в чем главный вопрос и открытие Пасхи. Это и есть главное. А уж в какой цвет красить к празднику куриные яйца, какие печь куличи, поверьте, это 1025-е дело.
— Так чтобы разобраться в этом, что надо делать — читать, молиться, к священнику обращаться?
— Сейчас на службах во время поста в храмах часто вспоминается древний стих из Библии «Взыщите Бога, и жива будет душа ваша». Конечно же, искать ответы на главные вопросы надо в первую очередь в церкви со священником. Скажут, не всякий батюшка сможет доступно и ясно ответить. Что ж, значит, надо искать следующего.
Для кого-то помощником в этом главном деле жизни может быть верующий друг. Для кого-то это могут быть книги. Здесь нельзя дать готового рецепта.
Духовник — не потаковник
— А священника для таких бесед, духовника можно избирать любого, полагаясь на то, что Бог даст подходящего, или стоит искать?
— Глубоко убежден: духовника надо искать. Молиться и снова искать. Не следует сразу первому попавшемуся священнику говорить: будьте моим духовником. Надо пообщаться с ним, походить к нему на исповедь, посмотреть, насколько он может ответить именно на ваши запросы. Познакомиться с другим, с третьим священником: А потом уже решать.
Духовник не должен быть потаковником, как говорили в Древней Руси. То есть он не должен потакать грехам. Он непременно должен быть добрым, милостивым, но от любви к вам — взыскательным, должен вести вас ко Христу по закону Евангелия, а не по тому закону, который вы сами начнете ему диктовать.
Это принципиальный вопрос. Это точно так же, как выбирать врача. Можно с врачом договориться — и он разрешит вам массу поблажек. И этим погубит. А можно искать и найти врача, который вылечит.
— Пасхальные праздники — хорошее время для того, чтобы сделать вот такой главный шаг к храму?
— Тем, для кого церковь еще не является домом, хотелось бы пожелать, чтобы они сами ощутили и увидели, как прекрасна, добра, удивительно светла жизнь в Христовой Церкви, сколько в ней предуготовано будущего для каждого человека.
— Отец Тихон, а какой из пасхальных праздников в вашей жизни вам вспоминается чаще других?
— Каждая Пасха — незабываемое событие, яркое, по-своему исключительное. А вот из предпасхальных дней, то есть как раз из того периода, что мы сейчас с вами переживаем, можно вспомнить одно очень необычное переживание и приключение. И хотя связано оно, как это ни покажется странным, с нарушением правил Великого поста, но остается для меня одним из самых трогательных и дорогих воспоминаний. Эта история описана в книге «Несвятые святые», и хотелось бы предложить ее читателям «Труда».
— Ваша книга стала сенсацией — тираж для такой тематики беспрецедентный. Вы сами ожидали этого?
— Нет, не ожидал. Действительно, вышло уже почти 800 тысяч экземпляров книги, и скоро придется допечатать еще 200 тысяч. Так что к осени, кажется, будет миллион — это за год. Сейчас делаются переводы на несколько иностранных языков. Конечно, приятно, что рассказанное в книге стало важным для людей и верующих, и совсем не церковных. А для меня самое большое чудо — что удалось выкроить время для работы над этой книгой.
По грехам нашим
— Интерес к вашей книге — еще одно проявление того, что у людей растет тяга к вере, к церкви. Но ведь в последнее время четко обозначился и противоположный вектор — агрессивного отношения к церкви. И такая агрессия становится все более ощутимой. С чем это связано?
— Принципиально нового тут ничего нет. Антицерковные силы были всегда. Достаточно перечитать, например, некоторые работы архиепископа Никона (Рождественского), одного из самых моих любимых церковных авторов прошлого века. Сто лет назад он описывал ситуацию в обществе так, как будто речь идет о сегодняшних днях. К сожалению, история мало чему учит.
— Но нынешние события — и хулиганство в храме Христа Спасителя, и последующие атаки на церковь — для многих все-таки стали неожиданными, а потому особенно болезненными, разве не так?
— А ведь мало кто осознает, что 21 февраля 2012 года впервые после самых тяжелых лет советской власти сознательно осквернен храм. Конечно, никакая это не политическая акция. Кощунство и отвратительный большевистский разбой хотят выдать то за высокую политику, то за доступное лишь избранным «искусство». А произошло просто холодно продуманное надругательство над самым дорогим для православных людей — грязная ругань в отношении Христа и Пресвятой Богородицы, кощунственные пляски у царских врат с неистовым желанием совершить как можно более изощренную гадость в храме.
Мне смешно, когда их называют «девчушками». Это здоровые, отдающие отчет в своих поступках тетки. У них есть дети. Конечно, выбрали именно таких. Следующими пошлют подростков.
Конечно, их по-настоящему жалко. Врагу не пожелаешь оказаться на их месте. Впереди у них целая жизнь. Но до смерти они останутся со страшным клеймом: впервые после большевиков они осквернили храм Христа Спасителя. Это будут знать их дети, их внуки:
А ведь перед этим, за несколько дней, они совершили то же самое в знаменитом Богоявленском соборе Москвы. Потрясенные прихожане и священники тогда задержали их. Поговорили. Простили. Просили больше не делать такого. И отпустили с миром. Вскоре они появились в храме Христа Спасителя:
«Прости их, Господи, не ведают, что творят!» — молил о своих распинателях Христос. И действительно, римские солдаты не знали, кого они распинают. В отличие от них осквернительницы прекрасно знали, что делали.
От нас требуют простить их: Поверьте, мы, православные христиане, не держим на них зла. И от всего сердца готовы искренне их простить. Да только им совсем не нужно наше прощение. Они об этом открыто заявляют, говоря, что не жалеют о содеянном, гордятся им и ничуть не раскаиваются. Им нужно от нас не прощение, а другое — безнаказанность. Они и их вдохновители всеми способами стараются вытянуть у общества и у церкви «прощение» как индульгенцию на будущие подобные поступки. Но русская церковь индульгенций не выдает.
А простить? Да простили мы их давно! И молимся о них, и желаем увидеть наконец в них и человеческий образ, и образ матери, и образ христианки, если они крещены:
Но в то же время наш долг — поставить перед ними и такими, как они, действенную преграду. Какая именно будет эта преграда, не вопрос к церкви. Это должно решить государство и общество. Ведь все эти бесчинства неминуемо закончатся тем, что грядущие «перформансы», как они их называют, будут уже с кровью. Это обычная вещь для подобных революционных развлечений.
Через несколько дней после описанных нами событий произошли кощунства в храме города Невинномысска, потом — в Вологде. Там взломали и осквернили алтари, разрубили иконы, повалили и искололи кинжалом Распятие...
— Но все же, с духовной точки зрения, каковы причины всего этого?
— Для того чтобы говорить с духовной точки зрения, надо быть по-настоящему духовным человеком. Так что не мне давать ответ на ваш вопрос. Но вот по-настоящему духовные люди, наши благочестивые предки, думаю, признав, конечно же, и наличие антицерковных сил, и спланированность атак на церковь, все же ответили бы так: «По грехам нашим посылает это на нас Господь!»
«О нарушении церковного устава,
или О том, как мы с князем Зурабом Чавчавадзе нарушали Великий пост»
Зураб Чавчавадзе
Зураб Чавчавадзе
В 1998 году префект Центрального округа Москвы, в котором расположен наш Сретенский монастырь, Александр Ильич Музыкантский рассказывал мне о своей поездке в Грозный и о том, в каких ужасных условиях пребывает там уже немногочисленная к тому времени православная община. Мы с братией монастыря испросили благословения у Святейшего Патриарха Алексия на сбор помощи для церкви Грозного и за три дня доверху набили огромную грузовую машину продуктами, медикаментами и одеждой. Наши прихожане принесли к тому же немало денег, мы добавили еще из монастырских средств, и получилась приличная по тем временам сумма. Было трогательно видеть, как люди отдавали порой самое необходимое и почитали радостью для себя хоть чем-то помочь своим собратьям.
Александр Ильич Музыкантский через правительство Москвы сумел договориться с правительством Масхадова, тогдашнего главы Чечни, о нашей поездке и о раздаче к Пасхе помощи грозненским христианам. Евгений Алексеевич Пархаев, директор патриарших Софринских мастерских, передал для разбомбленной и разграбленной церкви Грозного все необходимое для богослужения.
Выезд был назначен на понедельник Страстной седмицы. За день до отъезда я сообщил о предстоящем путешествии своему другу Зурабу Михайловичу Чавчавадзе и попросил, если со мной что-нибудь случится, позаботиться о моей маме. Но Зураб заявил, что непременно отправится со мною. Как я его ни уговаривал, как ни убеждал, что ему, мужу и отцу, никак нельзя рисковать собой, князь был непреклонен. Он даже сослался на то, что его прапрабабушка княжна Нино Чавчавадзе в конце XIX века была похищена черкесами, но вскоре освобождена. Мол, это хороший знак для успешной поездки. В конце концов мне пришлось согласиться, и мы с моим верным другом, попросив молитв Святейшего Патриарха Алексия, отца Иоанна (Крестьянкина) и других печерских старцев, отправились в Грозный.
Картина перед нами предстала ужасная. Разбомбленный Грозный лежал в руинах, мы не встретили ни одного целого многоэтажного дома. Нам еле-еле удалось выпросить разрешение провезти через чеченскую таможню несколько бутылок кагора для службы в храме — в Ичкерии действовал запрет на алкоголь. Слава Богу, все благополучно обошлось и с деньгами, которые я провозил тайком, обвязав вокруг тела. Эти средства требовались прежде всего для раздачи русским грозненцам: ведь они вот уже несколько лет не получали ни зарплаты, ни пособий, ни пенсий. Часть денег предназначалась священнику, другая — для матерей, которые разыскивали по Чечне своих сыновей, попавших в плен.
Остановились мы в расположении группы официального представителя президента России в Чечне. Это был небольшой участок за аэропортом Северный: две старые деревянные казармы. В первой находилось официальное представительство России в Ичкерии. Здесь жили несколько генералов и офицеров; тут же поселили и нас с Зурабом. Во второй казарме размещались 60 омоновцев. Их задачей, как мне объяснили, было в случае нападения противника продержаться 15 минут, пока офицеры уничтожат шифровальные машины и документы.
Встретили нас очень тепло. Сопровождать Зураба и меня было поручено одному из наших офицеров, но руководство честно предупредило, что в сложном случае этот офицер мало чем сможет помочь, разве что героически умереть за нас. По приказу Масхадова к нам приставили еще четверых вооруженных чеченцев. На тревожный вопрос, надежна ли эта охрана, нам ответили, что если они не продадут нас по дороге, то все будет в порядке. Мы с Зурабом, чтобы зря не перенапрягаться, решили считать это шуткой.
До позднего вечера мы развозили продукты и вещи, раздавали деньги. Часть еды и лекарств передали в детский дом. В разрушенном храме Архистратига Михаила встретились со священником отцом Евфимием и договорились о службе через два дня, в Великий четверг. На литургию должны были собраться несколько сотен остававшихся христиан со всего Грозного. Государство бросило их на произвол судьбы. То, что они пережили за эти годы, трудно поддается описанию. Мы были счастливы, что хоть чем-то можем помочь им.
Степень ненависти после войны была такова, что русским иногда запрещали даже разбить маленький огород, чтобы иметь хоть какое-то пропитание. Пока мы ходили по городу, мой подрясник оказался изрядно заплеванным, но мы с Зурабом старались этого не замечать, чтобы не спровоцировать худшее.
Чтобы решить еще несколько вопросов, нам с Зурабом предложили переночевать не в российском представительстве, а где-то в городе и без сопровождающего офицера. Офицер был, разумеется, категорически против, но мы с Зурабом решили положиться на волю Божию и на порядочность сопровождающего нас представителя правительства Чечни. Офицер предупредил, что снимает с себя всякую ответственность, и вынужден был уехать. А нас повезли куда-то на окраину Грозного в частный дом.
Конечно, было тревожно. Но все обошлось. Нас приняли приветливо в большой чеченской семье, главой которой был влиятельный здесь человек — выросший в России инженер из Иванова. Во время долгой ночной беседы нам открылась и другая сторона этой трагедии, которая касалась множества простых чеченских семей. Мы разрешили почти все наши вопросы. Далеко за полночь, отчистив мой заплеванный подрясник и крепко помолившись, мы с Зурабом уснули крепким сном.
Наутро, а это была Великая среда, мы с той же группой чеченской охраны пустились в обратный путь по разрушенному городу. Наши охранники выглядели сегодня более доброжелательно. Видимо, на них произвело впечатление, что мы не побоялись ради дела заночевать в незнакомом доме.
Только поздним вечером, усталые после множества приключений (среди которых, к сожалению, была и часовая погоня за нашей машиной каких-то непонятных даже нашей охране боевиков) мы прибыли в аэропорт Северный, на российскую базу.
Подходя к казарме, мы с Зурабом предвкушали, как попьем горячего чайку с хлебом, почитаем захваченное из Москвы Последование Страстного четверга, потом правило ко причащению и завалимся спать до утра. Если бы мы знали, что нас ждет в казарме!
В дверях нас с нетерпением встречали два офицера. Они крепко обняли нас и сказали, что военные, которые уже не надеялись увидеть нас живыми, узнав, что мы целы, невредимы, приготовили нам торжественную встречу.
Переступив порог казармы, мы просто окаменели: огромный стол посреди казармы был уставлен неимоверным количеством яств. Здесь были и дымящиеся куски баранины, и жареный поросенок, и заливная рыба… Рядом на этажерке, на видном месте, стояла бумажная иконка в раме, а перед ней горела парафиновая свеча — хозяева сделали для нас все что только могли. Мы с ужасом смотрели то на гастрономическое изобилие, то на обрадованных нашим возвращением офицеров, которые, обступив нас, наперебой приглашали к столу.
— Я не могу… Я никогда в жизни не нарушал Великий пост! — прошептал Зураб.
Что было делать? Начать объяснять строгости Страстной седмицы? Прочесть этим людям, постаравшимся для нас от всего сердца, лекцию о том, что не только мяса — постного масла сегодня нельзя вкушать по церковным уставам? Признаться, мы с Зурабом даже в страшном сне такого представить не могли… Но мы оба чувствовали, что все наши совершенно правильные объяснения будут сейчас несравненно грешнее перед Богом, чем это негаданное для нас нарушение поста.
Эта долгая и прекрасная, исполненная истинной христианской любви трапеза запомнилась нам с Зурабом на всю жизнь.
В последующие годы нам с братией монастыря не раз приходилось бывать в Чечне и в других военных гарнизонах, и, если поездка выпадала на время поста, мы всегда заранее усердно просили учитывать наши гастрономические ограничения.

ОЛЕСЯ НИКОЛАЕВА: «В СРЕТЕНСКОМ ВСЁ ВСЕГДА БЫЛО ОЧЕНЬ “ЖИВОЕ” – РАДОСТНОЕ, ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОЕ, УЧАСТЛИВОЕ»

Очередной материал из серии, посвященной 20-летию возрождения Сретенского монастыря, – беседа с Олесей Николаевой, признанным православным автором, чьи писательские труды, выходившие в Издательстве Сретенского монастыря, любимы многими читателями. О ранних годах жизни обители, давней дружбе с братией монастыря, взаимоотношениях интеллигенции и Церкви – в интервью с писательницей.
– Олеся Александровна, ваша жизнь и писательство тесно связаны со Сретенским монастырем. Можно говорить о том, что для вас и вашей семьи эта обитель – родной дом. А как всё начиналось?
– С удивлением вспоминаю, как когда-то, еще в прошлом веке, году в 1985–1986-м, будучи членом Комитета московских литераторов, я приходила сюда, а именно в домик, где ныне располагаются монастырский офис и наместничьи покои, чтобы заплатить профсоюзные взносы. Впоследствии в подвале сделали литературное кафе, где я среди других поэтов читала свои стихи. Каждый раз, оказываясь здесь по литературным делам или просто проезжая мимо, я дивилась древнему храму, в котором в те времена были мастерские Грабаря, и даже не смела надеяться, что когда-нибудь, а тем паче в скором времени, здесь возродится монастырь. И если бы мне тогда кто-нибудь это предсказал, я была бы потрясена невероятностью пророчества и не смогла бы это объяснить иначе, как чудом Божиим. Позднее я попала в Сретенский монастырь, когда Святейший Патриарх Алексий II назначил иеромонаха Тихона наместником восстанавливающейся обители, которая тогда значилась Подворьем Псково-Печерского монастыря. В храме уже служил отец Георгий Кочетков, он со своей общиной не желал оставлять монастырские владения и перебираться в храм Богородицы в Печатниках, настоятелем которого он являлся, а напротив, всеми силами сопротивлялся воссозданию здесь монашеской обители.
    
– При каких обстоятельствах произошло ваше знакомство с наместником Сретенского монастыря архимандритом Тихоном?
– Мы знали отца Тихона еще с тех времен, когда он подвизался послушником в Печорах и был просто Гошей Шевкуновым, а мы были постоянными паломниками этого монастыря. Отец Тихон был другом и моего мужа, который тогда еще не был священником, и моим. Его очень любили и наши дети, и мои родители. И когда он стал служить в Сретенском храме, а тем более в таких «военных» условиях, мы стали его прихожанами.
– Что вы помните о том времени, когда монастырь только-только возрождался?
– Очень запомнилось, сколько было прекрасных людей, которые здесь самоотверженно трудились во славу Божию, сколько горячих молитвенников, желающих «жития ангельского»! Приезжали сюда, в свое Подворье, и собратья отца Тихона еще по Псково-Печерскому монастырю, постриженником которого он был. Это и милостивый схиархимандрит Анастасий (Царствие ему Небесное!), и иеромонах Иоасаф, и иеродиакон Никон, и иконописец монах Алипий, и замечательный поэт монах Михаил, и многие другие – братия, принявшая монашеский постриг еще в старые времена, когда путь к этому лежал через строгий монастырский искус, через духовное водительство и благословение старцев и когда это могло грозить гонениями и злостраданиями. Сюда же по благословению Святейшего был направлен в помощь отцу Тихону и иеродиакон Василий (ныне архимандрит) – француз, перешедший из католичества в Православие и почти не говоривший тогда по-русски, поскольку он только-только приехал в Москву. С отцом Василием нас тоже связывали самые дружеские отношения. Удивительный был дух тех, кто молился и трудился здесь! «Что добро или что красно? Но еже жити братии вкупе»! Духовный подъем, воодушевление, радость, блаженство, ощутительная благодать. Воистину «Ты еси Бог, творяй чудеса!» Я хорошо помню эту атмосферу любви и братства среди людей, собиравшихся вместе перед Евхаристической Чашей «едиными устами и единым сердцем».
– Ваш супруг протоиерей Владимир Вигилянский в начале своей священнической деятельности какое-то время служил в Сретенской обители. Ваш сын был регентом Сретенского хора и даже вроде бы послушником. Расскажите об этом времени подробнее.
– Когда моего мужа духовный отец благословил рукополагаться, именно отец Тихон написал прошение, чтобы он диаконствовал в Сретенском монастыре. Так что диакон Владимир служил тут полгода, пока Святейший Патриарх Алексий II не рукоположил его во иереи – он перешел в храм святой мученицы Татианы при МГУ. Примерно тогда же, в 1995 году, помогать отцу Тихону стал и мой сын Николай, студент французского переводческого отделения Литературного института им. Горького. Здесь он прошел все стадии храмовых монастырских послушаний – был и пономарем, и чтецом, и уставщиком, и певчим, и даже регентом монастырского хора. Позднее, когда образовалось духовное училище, он там преподавал. Но собственно послушником Николай никогда не был, монахом становиться не собирался, а благополучно женился, был рукоположен Святейшим во диаконы и сейчас служит в одном из московских храмов. Но настоящую церковную «школу» он прошел именно в Сретенском монастыре. До сих пор встречает Новый год не в кругу семьи, а с монастырской братией, прихожанами и паломниками за ночной Божественной литургией.
– С датой 20-летия возрождения Сретенской обители для вас, должно быть, связано множество воспоминаний и памятных сердцу событий. Как вы воспринимали всё то, что происходило в жизни монастыря в течение этих 20 лет? В частности активную деятельность архимандрита Тихона по восстановлению семинарии, строительству храма Новомучеников и Исповедников Российских на территории обители? Недавно, в день памяти священномученика Илариона – 28 декабря 2013 года, Святейший Патриарх Кирилл освятил закладку камня на месте строительства нового великолепного храма.
– Каюсь, ведь сколько раз, когда мне приходилось слышать от отца Тихона о том, чтоконкретно он собирается совершить к вящей славе Божией, меня охватывало сомнение, и планы отца наместника казались мне невыполнимой мечтательностью, благостным прекраснодушием. И каждый раз я была посрамлена, ибо они исполнялись с преизбытком, с превышением задуманного. Теперь, когда какое-то дело, которое я должна осуществить, представляется мне неподъемным, а то и вовсе невозможным, вспоминаю отца Тихона, для которого сама эта невозможность становилась путем, на который он мужественно вступал и по которому его направлял Господь. Ведь «невозможное человекам возможно Богу» – это и есть путь веры, «хождение по водам». И это осознание, что Господу должно быть принесено всё самое лучшее, самое драгоценное – будь то сердечная чистота, самозабвенная молитва, богослужебное пение, творческое воодушевление, интеллектуальная работа или исполненный смирения физический труд, понимаемые как СЛУЖЕНИЕ. Восстановленный храм, заново возведенные колокольня, монастырская стена, корпуса для послушников, семинария, крупнейшее православное издательство, подворье, огромное подсобное хозяйство, позволяющее кормить и братию, и семинаристов, и паломников, многочисленные культурные проекты, а главное – молитвенная жизнь, собравшая вокруг себя и приводящая ко Христу множество верных, – вот с чем Сретенский монастырь отмечает 20-летие своей жизни, возрожденной после удушающей эпохи государственного безбожия. Здесь получают утешение страждущие, находят радость унывающие, вдохновляются на подвиги ленивые, духовно возгораются тепло-хладные, открывают для себя волю Божию неприкаянные, обретают Смысл бестолковые, укрепляются в вере сомневающиеся, обретают Христа ищущие, возвращаются к Отцу блудные. Сретенский монастырь становится одним из духовных центров Православия. В фольклорном сознании подобное издревле порождало сказки о дворцах, возведенных за ночь, о мостах, построенных через бездну за время сна, о садах, выросших до небес, так что ангелы собирают вызревшие в них плоды. Вот и мне сейчас кажется, что эти 20 лет промелькнули как один миг. Я закрываю глаза и мысленно направляюсь в Комитет литераторов платить профсоюзные взносы, а открываю их уже в иной – преображенной – реальности, оказавшись в прекрасном монастыре. Вроде бы и город тот же, и место, и та же улица, но земля поменяла свои черты.
– Сложилось так, что ваша профессиональная деятельность оказалась связана с Издательством Сретенского монастыря тесными узами. Здесь выходили ваши многочисленные писательские труды, а сборник «“Небесный огонь” и другие рассказы» вошел в состав полюбившейся многим читателям уже знаменитой «зеленой серии надежды», старт которой был задан ошеломляющим успехом не только в православном литературном мире книги архимандрита Тихона «Несвятые святые».
– Издательство Сретенского монастыря – крупнейшее в православном мире. Есть что-то символичное в том, что книга архимандрита Тихона разошлась фантастическим для нынешних интернетовских времен тиражом. Это лишнее доказательство того, что печать изобилия лежит на всем, что выходит из стен Сретенского монастыря. Когда мой муж протоиерей Владимир Вигилянский стал клириком возрождающегося храма святой мученицы Татианы, студенты университета и прихожане начали выпускать там газету «Татьянин день». Главным редактором был Владик Томачинский, студент филфака, а его заместителем – Саша Егорцев. Оба очень талантливые и прекрасные молодые люди. Практически без денег, без технических средств, в какие-то кратчайшие сроки им удалось сделать такую замечательную, заметную и серьезную газету, что на нее стали реагировать и откликаться «взрослые» СМИ. С ней, студенческой газетой, которая создавалась несколькими энтузиастами подручными средствами, что называется, «на коленке», горячо полемизировали «Независимая газета», «Известия», «Московские новости», «МК» и другие издания. Владик Томачинский, защитив диссертацию по творчеству Н.В. Гоголя, вскоре ушел в Сретенский монастырь и стал монахом, а затем и иеромонахом Симеоном, а Александр Егорцев пошел работать на телевидение – его православные репортажи и фильмы отличаются собственным творческим почерком и интонацией. Неслучайно, конечно, архимандрит Тихон, у которого ничего не пропадает всуе, но всё используется к вящей славе Божией, поручил отцу Симеону издательство своего монастыря, с которым мы с тех пор и сотрудничаем. Здесь с самого начала издавались замечательные книги для самых разных читателей – простецов и неофитов, интеллигенции и интеллектуалов. Издательство славилось выпуском просветительской, миссионерской, художественной, святоотеческой, богослужебной литературы. Я часто подолгу «зависала» здесь в монастырской книжной лавке, и только возможности моего кошелька могли положить предел покупке всех желанных книг. Я очень рада, что именно в Издательстве Сретенского монастыря выходили мои книги «Поцелуй Иуды», переведенное мною с французского языка исследование богослова Ларше «Преподобный Максим Исповедник – посредник между Востоком и Западом», «“Небесный огонь” и другие рассказы» и, наконец, мой роман «Меценат». Так что я приходила в Сретенский не только помолиться, но и потрудиться. Здесь всё всегда было очень «живое» – радостное, доброжелательное, участливое – от редакторов до продавцов в книжной лавке. Ну а с иеромонахом Симеоном мы за эти годы не только участвовали в общих издательских проектах и многочисленных конференциях, посвященных проблемам взаимоотношений Церкви и культуры, но и стали друзьями. Наверное, так и должно происходить: монастырь объединяет людей вокруг себя.
    
– Вы воцерковлялись в атеистические годы, когда Церковь была гонима, попираема, унижаема. «Человека, который причащался, было видно по глазам», – как-то сказали вы. И узнавали друг друга в то время верующие по глазам. Существует клише, что представители интеллигенции зачастую находятся в сотрудничестве, отдают предпочтение либерально настроенным священникам. Но в вашем случае мы видим противоположный пример здорового консерватизма.
– Я пришла к Богу через узкие врата по сути монашеского скита, где богослужения длились по многу часов и где я обрела очень строгого духовника – постника и молитвенника, человека, лишенного каких бы то ни было «светских» привычек, словечек, привычных для мира логических построений и интеллигентских мыслительных ходов. Это был монах и абсолютно, принципиально другой человек, не похожий на всех тех, с кем я дружила или просто была знакома в доцерковной жизни. И через это – другое – не интеллигентское, не богемное, не светское, не мирское мне открылась в Церкви такая красота, высота и чистота, а в строгости послушания – такая свобода, которые уже невозможно променять ни на какие иные земные красоты или интеллектуальные, да и просто практические удобства. На «аджорнаменто», предлагаемое либеральными священниками, какими бы они лично ни были симпатичными и привлекательными.
    
Мало того, оглядываясь более чем на 30 лет назад, я подозреваю, что если б я тогда не попала «к монахам», а по-прежнему ходила бы в городской храм ставить свечки и причащать малолетних детей, мое собственное вхождение в Церковь очень бы затянулось, замутилось и осложнилось. Меня тогда поразило вот что: «В храме стояще славы Твоея, на небеси стояти мним» – именно не-земное, не-отмирное, божественное измерение Церкви, к которому она ощутимо приобщает и человеческую душу. Я почти полностью уверена, что именно благодаря «монастырской» закалке мои дети, которые с младенчества ходили со мной в храм, постились безо всяких поблажек и скидок, испытывали на себе школьные атеистические козни, без ущерба для своей церковной жизни прошли самый сложный и болезненный подростковый возраст. Возраст, который очень часто ломает даже детей священников, выталкивая их из церковной ограды и превращая в «блудных сыновей».
Поэтому и смущения мои – иные. Образно говоря, кого-то смущает то, что прихожанин целует руку священнику. А меня смущает, когда батюшка, как бы стесняясь, из скромности и демократизма, эту руку отдергивает, словно это я, темная дворовая девка, хотела «поцеловать ручку» лично ему, барину, а он – не такой, он – либеральный барин, продвинутый, в ногу со временем, он – за Учредительное собрание, за конституцию и за равенство!
    
Или вопрос о переводе богослужения на русский язык. Я думаю, что слово «консерватизм» не покрывает собой полностью и не исчерпывает оснований, по которым противники русского перевода отстаивают церковно-славянский богослужебный язык. Хайдеггер очень точно назвал язык «домом бытия». Переложение любого высказывания в иной языковой ключ мало того что может привести от точности к приблизительности, но может порвать тонкие контекстуальные, коннотационные и смысловые связи, исказить или вовсе стереть оттенки и акценты или создать новые, которые не были присущи первоначальному тексту. Даже в синодальном переводе Евангелия (который, к слову, совсем не плохой) мы встречаемся с таким досадным умалением и обеднением смысла. Например, в русском переводе мы читаем: «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11: 12). В церковно-славянском же – «Царствие Небесное нудится, и нуждницы восхищают е». В «нуде», «нужде» и «нуждницах» есть эта «сила» и «усилие», но есть и нечто большее – настоятельное и неотступное самопонуждение, даже самопринуждение. Если посмотреть на греческий глагол biazo, biazetai, то еще определеннее – насильственно действовать по отношению к себе, применять к себе насилие. Есть такая шутка, что те верующие, которые лезут к причастию или к церковной святыне, расталкивая других локтями, поняли, что Царствие Божие «силою» берется в буквальном смысле.
    
Или еще один пример: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16: 26). В церковно-славянском переводе стоит «душу же свою отщетит». В этом глаголе уже есть этот «вред», но есть и «тщета» – душа становится, как «потерявшая силу соль» (ср.: Мф. 5: 13).
Вот и те переводы богослужения на русский язык, которые мне приходилось читать, именно что в результате «отщетили» богослужебный текст, профанировали его. Поэтому противники церковных новин держатся за церковно-славянское богослужение не потому, что оно – «старое» а потому, что оно лучше – прекраснее, возвышеннее, изысканнее, поэтичнее. Оно и есть наш отчий дом – «дом бытия».
И если либеральное интеллигентское сознание есть сознание рационалистическое, революционное, реформаторское по преимуществу, то в Церкви носителю его нужно научиться преодолевать и преображать этот склад ума. Именно этот интеллигентский ум – самозванец и всезнайка – должен быть распят «ради Христа» для вхождения в Церковь, ибо здесь не он – Бог, не он – истина в последней инстанции, не он – высший судия, не он – сам себе господин. «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал» (Ин. 15: 16). «Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня» (Ин. 6: 44). «Если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия» (Ин. 3: 3). «Невозможное человекам возможно Богу» (Лк. 18: 27).
Сретенский монастырь, Троица 2011 г. Фото: А.Поспелов / Православие.RuСретенский монастырь, Троица 2011 г. Фото: А.Поспелов / Православие.Ru
    
И если крещение – это рождение в новую жизнь, то нужно не ее приспосабливать к себе, под свой рост, под свое мнение, а, напротив, выбросить, как ненужную ветошь, или преобразить в себе прежние собственные и обывательские, и интеллигентские, «человеческие, слишком человеческие» представления, навыки и комплексы. Но это – не движение назад, вспять, а стремление ввысь, вверх, туда, где поют Господу трисвятую песнь херувимы и серафимы. Подтверждение этому я получила в Сретенском монастыре, монахами и прихожанами которого по преимуществу являются и верующие из числа интеллигенции. Но именно здесь упраздняется и обращается в ничто тот давний русский конфликт между интеллигенцией и Церковью, культурой и Православием. Порой он вообще представляется надуманным и раздутым, особенно когда приходит час, умирает кто-нибудь из твоих знакомых поэтов, писателей, художников, артистов, которые всей своей жизнью прошли мимо Церкви, даже не пытаясь в ней «отличить левой руки от правой», повторяя чужие слова о ее косности, о каких-то грубых бабках, которые лютуют в храмах, о темных священниках и высокомерно-презрительно рассуждая о необходимости ее реформирования и переформатирования. А теперь лежит этот человек, эта по образу Божию созданная «красота безобразна, бесславна, не имущая вида», и нет ни ему, ни близким его никакого утешения и упования, кроме Церкви. «Где есть мирское пристрастие? где есть привременных мечтание? где есть злато и сребро? где есть рабов множество и молва? вся персть, вся пепел, вся сень». Хорошо еще, если была у него в детстве какая-нибудь благочестивая бабушка или тетушка, успевшая его покрестить во младенчестве, или он, уже взрослый, за компанию покрестился после перестройки, скептически кривя губы и бормоча что-то об «излишнем догматизме» и «ненужной обрядовости». Ведь теперь можно помолиться о нем в храме: «Господи, вечных Твоих благ сподоби преставльшагося от нас, упокояя его в нестареющемся блаженстве Твоем». Вы скажете: это предельный случай. Но ведь христианская жизнь и проходит на этом пределе между бездной и бездной, между жизнью и смертью, между благословением и проклятием, между Голгофой и Пасхой. Где, как не в монастыре, когда, как не во время Божественной литургии, это можно почувствовать особенно остро?

Архимандрит Тихон (Шевкунов): «Самое большое впечатление за последнее время – стремящаяся к вере китайская молодежь»

Осенью этого года хор Сретенского монастыря совершил большую 20-дневную поездку по православным приходам США. А завершилось это турне… – в Китае, куда хор пригласили выступить с концертами. Поднебесная, несмотря на то, что буквально на каждом шагу напоминает россиянам о себе, до сих пор остается для нас страной загадочной и не совсем понятной, удивительной и удивляющей. Наместник Сретенского монастыря архимандрит Тихон (Шевкунов) поделился своими впечатлениями о Китае.

Пекин. Запретный город
Пекин. Запретный город
– Отец Тихон, в уходящем году вы с хором Сретенского монастыря побывали в Китае. Как это могло произойти, учитывая сложное отношение китайских властей к Православной Церкви?

– Хор монастыря неожиданно для нас пригласил в Китай господин Юлонг, очень известный в этой стране человек – руководитель Международного Пекинского музыкального фестиваля, в котором принимают участие самые прославленные симфонические оркестры, хоры и солисты.

В процессе предварительных переговоров мы особо подчеркнули, что Сретенский хор – в первую очередь церковный и православный. Деятельность Православной Церкви в Китае официально ограничена уже много десятилетий, и поэтому мы, признаться, весьма удивились тому, что человек, близкий к самым верхам китайской власти, прекрасно знающий, что мы православные, пригласил именно нас. Но оргкомитет фестиваля подтвердил: да, приглашается хор русского православного монастыря. Мы предупредили, что не намерены убирать из программы выступлений духовные песнопения. В ответ оргкомитет предложил дать один концерт из церковных песнопений, а другой – из шедевров хорового светского искусства. Мы согласились.

Официально православные богослужения в Китае совершаются только на территории Российского посольства. Туда, к сожалению, не допускаются граждане КНР, даже немногочисленные православные. Так что именно на выступлениях нашего хора китайцы практически впервые за многие годы смогли услышать православные песнопения.

Выступление хора Сретенского монастыря в Китае
Выступление хора Сретенского монастыря в Китае
Интерес был неподдельный. Китайцы – очень музыкальный народ и благодарные слушатели. Было много молодежи. Немало пришло людей и зрелого возраста, помнящих еще времена Советского Союза; в зале было много профессиональных исполнителей, музыкальных критиков. Один из концертов был дан в особом месте – в Запретном городе: так называется огромный дворцовый комплекс китайских императоров. Выступления хора сопровождали самые высокие оценки слушателей и критиков.

– Была возможность походить по Пекину?

– Пекин – необычайно интересный город. Там еще сохранились, хотя их и немного, старинные постройки. Но в основном город полностью перестроен. Современный, с просторными автострадами, громадными новыми зданиями. Впечатляющая реконструкция проведена к Олимпиаде. Об этом сейчас многие с восхищением пишут и говорят.


Пекин
Пекин
– Но, судя по всему, совсем не это особенно поразило вас в Китае?

– Вы угадали. Это не первая моя поездка в эту страну. За три года, после последней командировки, многое, действительно, разительно изменилось. Судя по всему, возрос и уровень жизни этого полуторамиллиардного народа. Но не это главное.

Больше всего меня поразило то, что я менее всего ожидал увидеть: расцвет христианства в Китае.

Несколько лет назад, да и перед нынешним приездом многие твердили мне, что китайцы в подавляющем своем большинстве попросту не способны к пониманию христианства. Мол, они не то что не религиозны, а чуть ли от природы совершенно не в состоянии воспринять ничего духовного, поскольку предельно материалистичны. А к вере – и к Православию в частности – они относятся столь безразлично и холодно, что говорить с ними об этом – совершенно бесполезное дело.

К моему огромному удивлению и, признаюсь, к не меньшей радости, оказалось, что все обстоит с точностью до наоборот.

Да, наверное, есть, как говорят, в Китае культ денег, материального успеха – не мне судить. И прагматичность китайцев – давно уже притча во языцех. Но то, с чем довелось столкнуться в этот приезд, все же оказалось для меня одним из самых сильных впечатлений последнего времени.

Началось с того, что познакомиться со мной высказали желание китайцы, называющие себя христианами: кто-то из них прочел книгу «Несвятые святые» на английском. Честно говоря, эти мои новые знакомые и сами не могли определить, к какой конфессии принадлежат: они просто читают Евангелие, верят в Господа Иисуса Христа, молятся Ему, твердо и упрямо считают себя христианами. Кто-то из них еще вовсе не крещен, кто-то крещен у протестантов, кто-то у католиков… Православных среди них нет опять же по простой причине, о которой мы упоминали в начале разговора.

Но какая же у этих христиан искренняя вера! Они пригласили меня к себе домой, в квартиру, расположенную в одной из новостроек на окраине Пекина. Судя по всему, они там, в Китае, собираются и молятся по домам, как, если хотите, в первые христианские времена или как совсем еще недавно в России. И это необычайно трогательно. И вправду, очень напоминает семидесятые-восьмидесятые годы в Москве, когда верующая молодежь собиралась помолиться, прочесть акафист, поспешить передать друг другу редкие тогда христианские книги, пообщаться… Сегодня в Китае я встретил такой же чистый и светлый дух неофитства… И таких «домашних церквей», как утверждают, огромное количество по всему Китаю.

В основном интересующихся верой молодых людей подхватывают, ведут к вере протестанты-пятидесятники и католики. Они, честно говоря, довольно мужественно подвизаются там…

– Их деятельность тоже запрещена?

– Их миссия порой очень сложна, но, в отличие от православных, не запрещена.

Конечно, для нас образ действия протестантов, по меньшей мере, непривычен. Они говорят: «Мы идем прославлять Христа!» И с гитарой направляются в парк. Мы представляем себе, что такое протестантские песни: часто поэтически наивные, иногда весьма простоватые, но искренние. Вот такие песни китайские христиане в парках, на бульварах и поют. Вокруг них собирается толпа молодежи; очень живо интересуются, расспрашивают. В это время кто-то раздает Священное Писание, напечатанные на репринте брошюры; отвечают на вопросы, приглашают к себе в собрание… Это не запрещается. Во всяком случае, я не видел, чтобы власти как-то этому противодействовали.

Группа верующих по изучению Библии. Китай
Группа верующих по изучению Библии. Китай
Интерес китайцев к христианству без преувеличения – огромный. У нас – у меня и иеромонаха Павла (Щербачева) – были встречи с китайскими официальными лицами, и те подтвердили, что видят самое серьезное будущее христианства в Китае. По их мнению, прагматичный и материалистический вектор развития этой страны уже сейчас упирается в тупик. Многие китайцы понимают: жизненно необходим совершенно иной, духовный вектор. И выход многие видят в христианстве.

По разным данным, от 7 до 10 процентов китайцев – христиане. Это количество примерно равно населению нашей страны. Официально это признано таким образом: в конце 2006 года руководитель Государственного религиозного бюро Йе Сяовэнь сообщил информационному агентству, что число христиан в Китае достигло 130 млн. человек (возможно, есть и более свежие данные). Причем надо учитывать, что в основном это люди молодого и среднего возраста. Точной статистики нет, но, по разным данным, каждый год в Китае христиан прибавляется от одного до трех миллионов.

– А вообще какая-нибудь миссионерская работа ведется в Китае?

– Насколько я знаю, сейчас в Китае бывают протоиерей Дионисий Поздняев, а из Зарубежной Церкви – отец Дамаскин (Христенсен). А если говорить о неправославных, то многие приезжают именно из России – в основном пятидесятники. Работающие в Китае врачи-христиане или мелкие и средние предприниматели сознательно едут туда, чтобы совмещать свою работу с проповедью.

В Китае происходит настоящее… не возрождение – возрождением это не назовешь – настоящее открытие христианства. Очень жаль, что мы, для которых этот вопрос важен более, чем для кого бы то ни было, в этом практически не участвуем.

А ведь там настоящий, серьезный интерес к Православию. Протестанты и католики говорили мне, что читают Иисусову молитву, ищут православную литературу, надеясь из нее узнать больше о православном опыте Богообщения… Так что искренняя стремящаяся к вере китайская молодежь – самое большое впечатление и даже не побоюсь этого слова – потрясение, которое я испытал за последнее время.

С архимандритом Тихоном (Шевкуновым)
беседовал Антон Поспелов

12 декабря 2012 года
http://www.pravoslavie.ru/jurnal/58071.htm